Я не плакала много лет.
Слезы были, а повода – нет.
Много слез у меня накопилось,
когда в дверь беда постучала.
Не плачь, береги свои силы,
на ТАКОЕ сил будет мало, —
мне одна соседка сказала.
Но плакала я
и слезы лила – горстями,
не говоря о том ни соседке, ни маме.
Как маме такое перенести,
когда нечем помочь,
когда родная дочь
может вот-вот жизнь,
как поле, перейти
и не вернуться с той стороны
без катастрофы, без какой-то войны
а просто из-за трех букв – р а к … 21
Тут поймет и всякий дурак,
что в данном случае – крепче держись,
надо терпением запастись.
Терпением и слезами.
Разве такое поведаешь маме?
Ей и так столько в жизни досталось!
Даже странно,
что смогла она увидеть старость.
И плакала я
горько и безутешно,
жалея себя и всех, конечно,
кто останется жить без меня.
Это я так думала (какая чухня!),
что так уж незаменима.
А жизнь уже пролетала мимо,
и я, считавшаяся сильной Олей,
совсем не могла похвастаться волей.
И плакала я,
не успев прожить
все, мечтала о чем,
и мои этажи,
на которые я всю жизнь взбиралась, 24
теперь представляли собой такую малость,
такую незначительную историю,
простейше-хрестоматийную, не более:
родилась, училась, влюбилась,
опять училась, других учила
замуж вышла, детей родила —
вот и все дела.
И плакала я, и боролась с недугом…
Пропали куда-то друзья, подруги,
и как-то мир отдалился весь…
Были только двое: я и болезнь.
И плакала я,
и горе не принимала.
Потом пришло: начну сначала!
Всегда из пустого, как шарик, нуля
все великие люди судьбой рулят.
К диагнозу злому как-то привыкнув,
(если можно привыкнуть к жути такой),
на себя хорошенько прикрикнув,
не смиряясь больше с тоской, 23
я стала длинный список писать
всего,
что я не успела, не посмотрела,
не прочитала, не долюбила,
не досказала – а надо сказать! —
не спела, в стихи не сложила!
И оказалось, что не надо ждать,
И не надо бояться глагольных рифм
и грамматических вообще.
Действуй! Жги! – без глаголов на риф
попадет твой корабль, как кур во щи.
Надо просто быть, надо просто жить,
не для чего-то, а – ЖИТЬ!
И только радость от новых открытий
от детского восприятия мира
не даст раньше времени в твердь зарыться
и позволит услышать небесную Лиру.
Я лежала, умирала под одеялом
и лежа свои сочиняла песни.
Мне 24х часов в сутках казалось мало.
Я совсем не спала со всей этой химией вместе. 24
Я была – сгусток побочных эффектов
от химии и лучевой терапии.
Меня бы никто не узнал, наверно,
но многие про меня почти забыли.
Так бывает, когда хорошо – мы рядом,
а коли плохо – не удостоят и взглядом.
Тем и ценнее, когда осталось
самое ценное из дружбы (дружба – не жалость!),
кто всем сердцем ждал моего возвращенья
из дремучих блохинвальдских расщелин.
Но плакала я
и тихо молилась,
испрашивая у Всевышнего милость:
скорее туда — или все же обратно?!
Так тяжко, когда — в основном! — непонятно.
Мне нужно, наверно, новое имя,
чтоб новою стать со слезами своими.
Но сердце – то же, что было тогда,
хоть бьется быстрее, да все ж не беда. 23
Верь в великую силу любви!
Надежду оставь! Заходи!
Хлоп! Дверца заветная в море —
море слез и надежд!
А кто спорит?