Всей жизнью познаю свою нездешность
и повсеместность… Знать бы: я — твоя!
Стеченье обстоятельств, тьмы кромешность
и звездный свет, в котором — ты и я.
Рассыпаться бы мне на лепесточки,
на мелкие незримые кусочки,
в песок и пыль веков, разлиться в нежность,
в морскую безнадежность и безбрежность,
чтоб в целое собраться в одночасье
и в сердце поселить простое счастье —
выныриванье из небытия,
из прошлого земного жития.
Смогу ли вновь в восторг любви поверить?
Две уточки вдогонку… Что за бред?
Я навсегда закрою в пропасть двери,
с души стирая след от многих лет.
Я не могу в безверии тонуть,
я не умею быть ничьей женою.
Я, видимо, прошла мой прежний путь,
и новый расстелился предо мною,
как скатерть, да с причудливой каймою.
В чем города игрушечного суть,
зависшего над пепельной кальдерой
чудесной перламутровой химерой?
Под внешней красотой таится жуть,
лишь лава — под ногою, под рукою
в обломках затонувшего покоя —
объятия судьбы не разомкнуть.
На чем благополучие стоит?
Что море проглотило и молчит?
Не скажет никому. Ни сном, ни духом
не выдаст тайну. У старух проруха
бывает иногда, но не про это.
Про это — ни ответа, ни привета…
Волна в ночи намек прошелестит
нечаянно… И мы молчим с тобою.
И выцвели давнишние обои
из детства моего, где сотни строчек,
начертанных болезненным пером,
могли б сказать, но неразборчив почерк.
Стихами наполнялся старый дом.
Богатство иероглифов и точек
сплелось в венок логических цепочек
для выясненья истины потом.
Но легче от ума не станет бабе!
Лиловый надо выстирать костюм,
японский подарить себе парфюм
и в новом, свежеизбранном масштабе
к самой себе захаживать почаще.
Не стоит через силу есть изюм
или халву. Ты любишь — слаще.
В любви мы все мудрее и добрей.
Очарованье маленьких дверей,
ведущих в синеву небес и моря!
Открытью сердца трепетного вторя,
забудем расшифровки словарей.
Приводит в изумленье красота,
открытая всем чувствам неспроста.
Сберег огонь богов сынок Фемиды!
Сияет пресвятая нагота,
а вместо обгоревшего креста —
лишь бусы из осколков Атлантиды.